Первый успех

Квартира Ефремовых во всём доме оказалась единственной, где остались целыми окна: перед отъездом Иван Антонович открыл шпингалеты, и при близком падении бомбы рамы распахнуло взрывной волной, но стёкла не вылетели.

Отопление на работало, и на время пришлось вновь вспомнить о буржуйке.

С радостным узнаванием перебирали знакомые книги и вещи. Иван Антонович смотрел с особым чувством на бронзовую, с жёлтым абажуром, люстру, которая досталась ему от отца. Она висела в той петроградской квартире, куда он вернулся после Гражданской войны. Сейчас она согревает его теплом памяти здесь, в Москве.

Елена Дометьевна новым взглядом посмотрела на шторы, висевшие на высоких окнах. На каждом окне — по много метров крепкой ткани! Из них можно пошить одежду — в эвакуации совсем поизносились.

Аллан, по-детски полузабывший Москву, принялся заново знакомиться с мальчишками из окрестных домов.

Ефремовым пришлось потесниться: у них временно поселилась Мария Фёдоровна Лукьянова: её комната после реэвакуации оказалась занята, и жить ей было негде.

Оформив прописку и получив хлебные карточки, Иван Антонович и Елена Дометьевна вернулись к работе в Палеонтологическом институте.

Однако Иван Антонович проработал недолго: на него вновь напала неведомая болезнь. Три недели температура держалась под сорок и никакие лекарства не помогали. Мария Фёдоровна прозвала эту болезнь «докторской» — болел ею один лишь доктор наук Ефремов.

Полная интоксикация сильно ослабила Ивана Антоновича. Необходимо было хорошо питаться, но скудные продукты можно было получить только по карточкам. На рынке цены были непомерно высокими. Тогда Лукьянова, которую в ПИНе выбрали в бытовой сектор профкома, через снабженца ухитрилась достать два килограмма гречневой крупы. «И вот я всю крупу принесла домой, — рассказывала Мария Фёдоровна. — На другой день возвращаюсь с работы, а Елена Дометьевна встречает с папироской в зубах и радостно сообщает, что наварила из всей крупы каши и что теперь Иван Антонович быстро поправится. Я чуть не расплакалась. Она ведь все два килограмма сразу сварила! Кто же так больному варит, сколько он за раз съест? Надо же каждый день варить помалу... — Мария Фёдоровна говорила с таким неподдельным огорчением, как будто только вчера была загублена драгоценная гречка. — Мы ведь очень мало получали. У меня оклад был 250 рублей, да ещё у геологов по вечерам прирабатывала. Надо было Ивану Антоновичу козье молоко покупать, а где денег столько взять? Маленький Аллан говорил, что, когда вырастет, не будет жениться, а купит козу»1.

Сотрудники, остававшиеся в Москве, сделали всё возможное, чтобы подготовиться к приезду товарищей: отмыли помещения от двухлетней пыли, привели в порядок полученную корреспонденцию и библиотеку. Предстояло встретить вагоны с коллекциями, разгрузить их и начать восстановление музея.

Осенью 1925 года, после празднования двухсотлетия Академии наук, Пётр Петрович Сушкин телеграммой вызвал Ивана из Ленкорани: открылась вакансия препаратора. Так юбилейный для академии год стал началом научной работы Ефремова. Осенью 1943 года 35-летнему Ефремову присвоили звание профессора.

Летом 1945 года академия собралась праздновать 220-летнюю годовщину. Для Ивана Антоновича это была круглая дата: 20 лет в науке.

Ефремову поручили руководить подготовкой экспозиции. До юбилея оставалось чуть больше года, но надобно ещё учесть отпуска сотрудников и летние полевые работы. Между институтскими делами Иван Антонович не забыл о своих рассказах. Он отыскал машинистку, которая перепечатала «Семь румбов», и послал рукопись в редакцию издательства «Молодая гвардия». В ответ — молчание.

Только через пару месяцев, когда Ефремов уже решил забрать из редакции рукопись, к нему на квартиру пришёл посыльный с таким письмом:

«2 XII 1943 г.
Многоуважаемый Иван Антонович,
"Семь румбов" прочитаны несколькими работниками нашего издательства, и у всех сложилось самое благоприятное впечатление о Ваших рассказах. Мы хотим их издать, — правда, при условии некоторой редакционной работы над ними.
Необходимо спешно повидаться с Вами и поговорить. Если Вы больны и не сможете сами зайти в изд-во, сообщите, — можно ли зайти к Вам. Было бы хорошо, если бы Вы могли позвонить об этом мне по телефону К-1.25.57, — лучше всего в утренние часы — часов в 10, 11.
Привет.
Зав. отделом, художеств, литературы
Б. Евгеньев»2.

В редакции предложили до выхода сборника напечатать рассказы по отдельности в журналах: это должно было познакомить читателей с новым автором и, в свою очередь, помочь при продаже авторского сборника.

В начале января Иван Антонович с радостью написал об этом своему другу Алексею Петровичу Быстрову: переписка с ним возобновилась, как только Ефремов оказался в Москве и узнал, что Быстров находится в Кирове.

В январе 1944 года Ефремов неожиданно получил извещение о посылке. Оказалось, из Кирова, старинной Вятки, где жил в эвакуации Алексей Петрович. Что же мог прислать задушевный друг? Посылка небольшая и довольно лёгкая. Ивану Антоновичу хотелось распечатать её прямо на почте, но он дотерпел до дома. Уже в прихожей легко разорвал шпагат, сковырнул коричневый сургуч, снял обёрточную бумагу. Елена Дометьевна стояла за спиной мужа, по-детски вставая на цыпочки, пыталась заглянуть через плечо. Развернув газету, Иван Антонович обнаружил толстые пуховые перчатки — прекрасный подарок! И очень своевременный. Ему трудно было найти в продаже перчатки большого размера, и друг позаботился об этом. Радость и умиление охватили сердце Ивана Антоновича. Трогательное внимание Алексея Петровича и Тильды Юрьевны (наверняка это она высмотрела перчатки на рынке) отозвалось в душе Ефремова дружеской нежностью.

Надевая подарок, он обнаружил в одной из перчаток сложенный листок. Развернув бумагу, Иван Антонович пробегал глазами короткие строчки, написанные отчётливым бисерным почерком. Что там? Что такое? — любопытствовала Елена Дометьевна, и он, сглотнув подкативший к горлу комок, торжественно начал читать вслух:

    ПИСЬМО

Профессору И.А. Ефремову3

Мой друг! Тебе из дальней Вятки
Подарок я послать могу,
Поверь, совсем не в виде взятки —
Я в чувствах, право, редко лгу.

Из Вятки... Это как с Камчатки —
Ведь здесь полгода снег и лёд,
А потому тебе перчатки
Твой старый друг купил и шлёт.

Перчатки шлёт, а не перчатку! —
Ведь я дуэли не хочу,
И драться мне за опечатку
С тобой совсем не по плечу.

Хоть прежде мы дрались от скуки,
Но лучше жить, не ссорясь впредь.
Поверь, твои большие руки
Мне просто хочется согреть.

Они ведь сделали немало
В былое время мне добра,
А что дрались с тобой, бывало,
О том забыть давно пора.

Прими же, друг, перчатки эти.
Носи на счастье. Будь здоров.
Живи сто лет на этом свете.
Привет жене.

  Пиши.

    Быстров.

Быстров искренне желал Ивану Антоновичу удачи на новом для него поприще, ждал публикации рассказов. Они ещё должны были пройти цензуру, и цензору показался подозрительным «Эллинский секрет» — он звучал слишком неправдоподобно, даже принимая во внимание особенности фантастического жанра. Сборник решено было назвать «Пять румбов», исключив из него ещё один рассказ.

Успех воодушевил Ефремова. Он уже обдумывал новые сюжеты. Однако случилось событие, которого никто не ожидал и которое на время отвлекло его от литературного творчества.

В конце января 1944 года простудился Алексей Алексеевич Борисяк. Осенью и зимой он редко появлялся в ПИНе: из-за болезни позвоночника он не мог сам добираться до института, а свободные машины у академии теперь, во время войны, были не всегда. Болезнь затянулась, и через месяц, 25 февраля 1944 года, Борисяк умер.

Живой, работоспособный коллектив института оказался в сложном положении. По уставу академии директором её научного института мог стать только академик. Однако академиков, специализирующихся в палеонтологии, в составе АН СССР не было. Значит, директор будет назначен, так сказать, со стороны, и он одинаково может как воссоздать, так и уничтожить всё.

Большое облегчение ощутили сотрудники, когда узнали, что на это место назначается Александр Григорьевич Вологдин, член-корреспондент АН СССР. Он уже осенью 1943 года начал работать в ПИНе и, будучи геологом, понял специфику института. Однако мера эта была временной.

Ведущие сотрудники Палеонтологического музея, в числе которых был Ефремов, обратились с письмом к академику-секретарю ОБН АН СССР Л.А. Орбели: место директора ПИНа может занять только человек, хорошо знающий специфику палеонтологии. Таким человеком является доктор наук Ю.А. Орлов, много лет бывший заместителем Борисяка. Письмо было поддержано ходатайствами академиков В.А. Обручева и А.Е. Ферсмана. В 1945 году Юрий Александрович Орлов (в виде исключения) был назначен директором ПИНа, а А.Г. Вологдин стал заведовать лабораторией древних организмов.

В марте 1944 года Иван Антонович вновь перенёс тяжёлую болезнь. Он мечтал быстрее «прочухаться», чтобы вновь приняться за работу, ещё не зная, что непонятная болезнь с этих пор будет преследовать его до конца жизни.

Точных сведений о том, что делал Ефремов весной и летом 1944 года, нет. С конца марта регулярная переписка его с Быстровым прерывается почти на пять месяцев. По рассказам, в это время Ефремов был откомандирован в Якутию на поиски месторождений золота, где открыл одно чрезвычайно богатое месторождение4.

В статье А. Измайлова со слов Аркадия Стругацкого передаётся такая история: «1944 год. И.А. Ефремов откомандирован с экспедицией в Якутию на поиски новых месторождений золота. Была война, и золото нужно было позарез! У него под командованием состояло несколько уголовников. Экспедиция вышла на очень богатое месторождение, они взяли столько, сколько смогли взять, и отправились обратно, причём Иван Антонович не спускал руки с кобуры маузера. Как только добрались до Транссибирской магистрали, на первой же станции связались с компетентными органами. Был прислан вагон, и уже под охраной экспедицию повезли в Москву. По прибытии с уголовниками сразу расплатились или посадили их обратно, вот уж не знаю. А Ивана Антоновича сопроводили не то в институт, от которого собиралась экспедиция, не то в министерство геологии. Там прямо в кабинете у начальства он сдал папку с кроками и всё золото. При нём и папку, и золото начальство запихало в сейф, поблагодарило и предложило отдыхать.

На следующий день за Ефремовым приезжает машина из компетентных органов и везёт его обратно, в тот самый кабинет. Оказывается, за ночь сейф был вскрыт, золото и кроки исчезли...»

Документальных подтверждений этого факта пока нет. Однако известно, что Иван Антонович собирался написать рассказ об открытии богатейшего месторождения золота — рассказ автобиографический.

Переписка Ефремова с Быстровым возобновляется в конце августа. Они живо обсуждают научные вопросы, делятся планами, Ефремов предлагает другу принять участие в сборнике памяти Борисяка. Обоих волнует судьба материалов, собранных в ленинградской лаборатории Гартман-Вейнберг. Ефремов считает, что Быстрову после войны надо вернуться в палеонтологию и взяться за их обработку.

Между тем рассказы за подписью «Иван Ефремов» появляются в журнале «Новый мир», затем в «Технике — молодёжи», в военном журнале «Краснофлотец» (Ленинград). Чуть позже в «Молодой гвардии» — крупнейшем издательстве страны — тиражом 25 тысяч экземпляров выходит авторский сборник «Пять румбов: рассказы о необыкновенном» («Встреча над Тускаророй», «Озеро горных духов», «Путями старых горняков», «Аллергорхой-хорхой»5, «Голец Подлунный»).

Одновременно авторский сборник выходит в Военмориздате. Он толще молодогвардейского, и в нём повторяются два рассказа: «Встреча над Тускаророй» и «Озеро горных духов». Добавлены те, в которых звучит морская тематика: «Атолл Факаофо», «Бухта радужных струй» и «Последний марсель».

Некоторые рассказы оказались напечатанными за год по три, а то и четыре раза!

При этом «Голец Подлунный», «Обсерватория Нур-и-Дешт», «Бухта радужных струй» и «Последний марсель» были и закончены, и опубликованы в 1944 году.

Для рассказа «Голец Подлунный» Ефремову практически не пришлось ничего сочинять: он максимально точно изложил историю Чарской экспедиции, которая сама по себе является примером подвига ради науки. Единственное отступление от фактуры, которое сделал рассказчик, и есть собственно фантастический поход к пещере с древними рисунками африканских животных и громадными бивнями слонов. Разве это не чудо — встретить Африку «в сердце скованных стужей Сибирских гор»!

Этот рассказ написан не только ради удивительной находки, но и ради вывода: один факт может заставить «по-новому пересмотреть прежние взгляды». Поэтому нельзя отмахиваться от фактов, какими бы невероятными они ни казались.

По крупицам собирает факты из разных областей науки майор Лебедев в рассказе «Обсерватория Нур-и-Дешт». Раненый артиллерист, бывший до войны геологом, вместо санатория решил поехать на раскопки древней обсерватории в долине реки Или. Изучая арабские надписи, сопоставляя данные геологии, истории, археологии, он обнаружил древний рудник, где добывали урановые руды, использовавшиеся для изготовления светящихся красок. В составе руд присутствовал радий, который создавал вокруг обсерватории поле слабого радиоактивного излучения в дозировке, наиболее благоприятной для человеческого организма.

Название обсерватории Нур-и-Дешт переводится как «Свет пустыни». Безупречная красота юности, глубокие знания, светлая любовь, стремление к творчеству и познанию Вселенной сливаются в этом рассказе в гармонический аккорд, торжествующий над силами разрушения и зла.

Зло середины XX века воплощено в фашизме, захватившем полмира. Против фашистских бомбардировщиков сражаются моряки транспорта «Котлас», идущего в составе каравана из Америки в СССР Северным морским путём. Выдержав несколько атак вражеских самолётов, разбитый «Котлас» начал тонуть. Корабль охранения, взяв на борт раненых, ушёл. Шесть моряков, оставшиеся на гибнущем судне, долго боролись за жизнь корабля, а когда надежды не осталось, перешли на спасательные плоты.

Так начинается рассказ «Последний марсель».

В нём нет фантастических гипотез и научных поисков, но дальнейшее развитие событий кажется невероятным и читается как захватывающий приключенческий рассказ.

Советских моряков приносит ветром к побережью Норвегии, где они находят приют на старинном паруснике. Рыбаки-норвежцы тайком от оккупировавших страну фашистов снабжают моряков продуктами и помогают поставить паруса, чтобы выйти в море. И происходит событие, которое в глазах норвежцев и англичан выглядит подлинным чудом: шестеро русских «паровых» моряков благодаря знаниям старпома Ильина сумели справиться со сложным парусным вооружением бригантины и выдержать натиск многодневного шторма, порвавшего перепревшие паруса. Отважных моряков спас английский крейсер.

Рассказ завершает история вековой давности, которую рассказывает английский офицер Кеттеринг. Он же подводит итог спору, какую из наций можно назвать морской нацией.

«Как же может быть, чтобы континентальный народ оказался способным к морскому искусству?» — удивляется один из собеседников.

Кеттеринг отвечает так:

«Мне кажется, тут дело в особых свойствах русского народа. Из всех европейских наций русская сформировалась на самой обширной территории, притом с суровым климатом. Этот выносливый народ получил от судьбы награду — способности, сила которых, мне кажется, в том, что русские всегда стремятся найти корень вещей, добраться до основных причин всякого явления. Можно сказать, что они видят природу глубже нас. Так и с морским искусством: русский очень скоро понимает язык моря и ветра и справляется даже там, где пасует вековой опыт».

В рассказе «Бухта радужных струй» с фашистскими самолётами сражается и морской лётчик Борис Андреевич Сергиевский, выполняющий перелёт из СССР в Америку над Атлантическим океаном. После атаки истребителей он сумел посадить самолёт, потерявший почти все приборы, у побережья Флориды, в небольшой бухте, окаймлённой необычными пальмами. Самолёт сломал пальмы, от них вода окрасилась в чистые краски золота, сини и пурпура, начала опалесцировать. Сергиевскому удалось захватить с собой несколько кусочков волшебного дерева в Москву, где он встретил профессора Кондрашова, изучающего свойства древнейших растений Земли. Так был вновь открыт «коатль» ацтеков, или «древо жизни» средневековых учёных, обладающее способностью излечивать многие болезни.

«Древо жизни» из «Бухты радужных струй», вода глубоководных впадин из «Встречи над Тускаророй», древний рудник красок с целительными эманациями радия из «Обсерватории Нур-и-Дешт» — явления, больше похожие на сказку, чем на действительность, но обоснованные так глубоко и всесторонне, что читатели невольно верят в чудо, воспринимая его уже не как необыкновенное, но как редкий научный факт.

Соединение науки со сказочной мечтой не могло не увлечь читателей.

Ошеломляющий успех начинающего писателя казался необычайным. Ефремову он дал сознание важности начатого дела. Существенную поддержку семье оказала приличная сумма гонорара.

Алексей Петрович Быстров писал из Кирова своему лучшему другу:

«Я думаю, что в Вас нет никаких оснований утверждать, что я ничего не понимаю в литературе, а потому моё мнение о Ваших рассказах Вы должны признать достаточно авторитетным. Я не буду кривить душой и скажу прямо: Ваши рассказы нельзя признать хорошими, ибо их следует признать блестящими.

Что же в них хорошо?

Во-первых, изумительно-литературный русский язык; огромный словарь, т. е., вероятно, много тысяч слов, которыми автор активно пользуется. Это вообще редко встречается. <...>

Во-вторых, слог прекрасный. Автор нигде не делает ни одной ошибки. <...> К стилистике нельзя придраться — она безукоризненна. Словом, автор не только владеет словарём, но и умеет им пользоваться так, что русская речь его просто блестящая.

Эти две причины создают третью положительную сторону рассказов.

В-третьих, описания природы, которыми так богаты рассказы, читаются как захватывающие страницы интересных бесед умных героев. Таких бесед в рассказах мало, почти нет. Но от описаний природы трудно оторваться. Этого, пожалуй, редко кто достигал. И это, несомненно, одна из изумительных особенностей "Румбов". <...>

В-четвёртых, хороши типы сибирских инородцев, их отношение к опасности; философски-спокойное, сократовское отношение к смерти. <...>

В-пятых, Вы знаете, что все литературные произведения имеют свой "запах". От Ваших рассказов пахнет чем-то здоровым, приятным, свежим... Словом, после их чтения на душе становится хорошо. Это непередаваемое большое достоинство "Румбов". И я вполне разделяю высокую оценку их в литературных кругах. <...>

В-шестых. Я не могу указать недостатков Ваших "Румбов", так как не вижу их. Рассказы очень хороши»6.

В декабре 1944 года Ефремова пригласили в кремлёвскую больницу. Там лежал Алексей Николаевич Толстой, корифей русской и советской литературы, академик, депутат Верховного Совета СССР, председатель Союза писателей СССР. Его романы «Аэлита» и «Гиперболоид инженера Гарина», написанные в двадцатых годах XX века, стали классикой научной фантастики.

Тяжелобольной, Толстой продолжал следить за движением советской литературы. Стремительное появление нового автора не могло пройти мимо его внимания.

Появление в палате Ефремова Толстой встретил вопросом:

— Рассказывайте, когда вы сумели выработать такой изящный и холодный стиль?

Главное в рассказах молодого автора было, по словам Толстого, «правдоподобие необычайного». Чем больше логики в необыкновенном, тем более верным и подлинным кажется это необыкновенное.

Через два месяца в стране будет объявлен государственный траур: Алексей Николаевич Толстой уйдёт из жизни. Короткая аудиенция в кремлёвской больнице станет для Ефремова в писательском мире поддержкой на многие годы.

Тогда же, в декабре 1944 года, сразу после визита к Толстому, произошло событие, неожиданное для Ивана Антоновича: его приняли в Союз писателей СССР. Обычно в эту организацию, обладавшую в Советском Союзе веским словом, принимали по заявлению желающего, который должен был предоставить, кроме публикаций, рекомендации двух членов союза.

Ефремова зачислили в Союз писателей без заявления и даже без его присутствия на заседании, поставив перед фактом. Случай из ряда вон выходящий. Видимо, какой-то высокий партийный чиновник пожурил секретаря: дескать, плохо работаете с кадрами, у человека столько публикаций, а он не член союза!

Подполковник медицинской службы Быстров шутил: «Подполковничиха прочитала где-то Вашу "Обсерваторию" и пришла в восторг, говорит, что это, по её мнению, самый интересный Ваш рассказ. Я его ещё не читал. Но Вы печатаетесь теперь повсюду, и за Вами не угонишься. Скоро, пожалуй, ваши рассказы появятся в "Большевике" или в "Спутнике агитатора"...»7

В 1945 году публикуются написанные в 1944 году «Алмазная труба» и «Белый рог» («Ак-Мюнгуз»). Тёпленьким идёт в печать рассказ «Тень Минувшего»8.

«Алмазная труба» спустя шесть десятилетий совершенно не воспринимается как рассказ о необыкновенном. Создаётся впечатление, что перед нами подлинная история открытия алмазов в Сибири. Однако первая кимберлитовая трубка в Якутии была открыта геологом Ларисой Анатольевной Попугаевой в 1954 году, рассказ же написан и опубликован за девять лет до этого события. Сила и точность ефремовского предвидения была такова, что геологи, отправлявшиеся на исследование сибирской тайги, носили в своих рюкзаках журналы с рассказом Ефремова «Алмазная труба».

Прекрасно знающий Сибирь, Ефремов увидел сходство в строении Южной Африки и Сибири. Научная гипотеза в рассказе оказалась закамуфлированной под фантастическое предположение. Ефремов знал: «Только огромные неисследованные, малодоступные пространства стоят между теоретическим заключением и реальным доказательством». Его герои геологи Чурилин и Султанов совершают научный подвиг: отпустив отряд на базу, рискуя жизнью, они продолжают исследования до наступления таёжной осени, понимая, что при неудаче экспедицию на следующий год могут свернуть.

В «Алмазную трубу», как и в «Голец Подлунный», Иван Антонович вложил самые сокровенные воспоминания о своих экспедициях начала 1930-х годов, поэтому, оттеняя фактическую точность и выверенность описаний, в них звучит особая лирическая интонация.

Главный герой «Белого рога» — тоже геолог, Олег Сергеевич Усольцев, «неутомимый и стойкий исследователь Тянь-Шаня». Чтобы разгадать тайну строения местности, геологи должны получить образцы породы с вершины горы под названием Ак-Мюнгуз, что в переводе с уйгурского означает «Белый Рог». Отвесные скалы неприступны, и в попытке подняться Усольцев терпит поражение. Женщина, которую он хочет считать своей подругой, говорит ему о восхищении восходителями Эвереста. У каждого должен быть собственный Эверест, к которому стремится душа человека.

И Усольцев, подобно богатырю из уйгурских преданий, совершает восхождение на Ак-Мюнгуз. Там он находит древний меч, оставленный на узкой скальной полочке древним батуром. Постепенное внутреннее восхождение, которое проделывает Усольцев, штурмуя белое зеркало скалы, есть «борьба человека за то, чтобы стать выше самого себя». Вера Борисовна оценила его поступок по достоинству9.

Психология творчества — загадочная, всё ещё недостаточно исследованная область. В художественных произведениях неизбежно проявляются важнейшие мысли и образы, которые волнуют автора, иногда поднимаясь на уровень сознания, иногда словно бы неожиданно всплывая из океана подсознания.

Два рассказа Ефремова — «Обсерватория Нур-и-Дешт» и «Белый рог» — имеют общее место действия — Семиречье, местность к югу от озера Балхаш, долина и предгорья Тянь-Шаня и Кетменского хребта. Здесь Иван Антонович путешествовал в 1929 году, в 1942—1943 годах прожил трудные месяцы эвакуации в Алма-Ате. Сюжеты обоих рассказов не взяты почти целиком из жизни, как у «Гольца Подлунного» или «Путями старых горняков», а рождены воображением автора. Важнейшие символы мысли Ефремова отразились в них.

Остро чувствуя жизнь во всех её гранях, Иван Антонович стремился осознать феномен отношений мужчины и женщины. Издревле символом женского начала была чаша (в различных её вариациях — от ступы до изысканных сосудов), мужского — клинок (в вариантах от меча до песта). Мужчина, познавая сущность своей души — Психеи, стремится постичь женщину, женщина пытается осознать себя и мир через мужчину.

В «Обсерватории Нур-и-Дешт» герои на холме Светящейся чаши находят удивительную по красоте вазу и читают: в месяце Ковус (по-арабски Стрелец) «в память великого дела была сделана эта надпись и замурована древняя ваза с описанием постройки». Рассказ пронизан символами: главный герой его — майор-артиллерист (по сути, тот, кто стреляет, стрелец) Лебедев встречает девушку со светлой душой, вместе они ведут раскопки и находят древнюю вазу — тайну и женственность — и в конце вместе смотрят на созвездие Лебедя: «В высоте над нами, прорезывая световые облака Млечного Пути, сиял распростёртый Лебедь, вытянув длинную шею в вечном полёте к грядущему».

В уйгурской легенде из «Белого рога» воин на белом верблюде несколько лет странствует в поисках пропавшей невесты, находит её женой степного хана и матерью его сыновей и, чтобы получить свою возлюбленную, возносит на скалу меч хана. Меч здесь — символ мужской силы. Хан мечтал пронести своё потомство через тысячелетие. Но по пророчеству этого добьётся тот, кто сам положит меч на вершину горы — своими, а не чужими руками. Совершив подвиг, воин из чужой страны убил возлюбленную. Сосредоточенность на мече, на пути воина, на мести препятствует познанию Психеи внутри себя.

Геолог Усольцев, поднявшийся на Белый рог, — тоже образ мужественности, заострённый, подобно клинку, находит там древний меч. Его дерзкий подъём связан с желанием восстановить в себе ту внутреннюю силу, которая была сломлена гордостью и неприступностью женщины, преодолеть душевную слабость, приносившую ему много страданий. Он обретает меч — искомую силу, и гордая геологиня меняет к нему отношение.

Чаша и клинок — не случайные образы. Эта пара проявится ещё в двух рассказах — «Бухта радужных струй» и «Эллинский секрет».

Первый из них начинается повествованием о «дереве жизни», дающем долголетие. Тайной его владели иезуиты. Вспоминаются опыты Бойля с чашей из почечного дерева: вода в ней приобретала голубое свечение. Заканчивается рассказ символической сценой: профессор подаёт лётчику, благодаря которому были найдены деревья эйзенгартии, небольшой бокал из древесины этого растения, наливает чистую воду, которая превращается в волшебный напиток жизни: «Вода в тёмном бокале казалась зеркальцем глубочайшей синевы. Сергиевский, смущённо улыбаясь, принял бокал из рук профессора и, не колеблясь, осушил до дна».

В «Эллинском секрете» клинок трансформируется в образ клыка, знаменитой слоновой кости, которую скульптор должен преобразить, создав статую, не используя режущих инструментов, а вылепляя нужные формы. Из глубин подсознания художнику удаётся извлечь древний рецепт размягчения дорогого материала, словно воду жизни из океанской впадины. Родилась возможность размягчать твёрдое и создавать из него необходимое.

Тема чаши и клинка, раз возникнув, уже не исчезнет в произведениях Ефремова. Как подземные воды, она будет питать его творчество, порой пробиваясь на поверхность чистыми родниками. Образ женщины станет ключевым для понимания путей мира.

В рассказе «Тень Минувшего» прекрасная геологиня Мириам, исследовательница пустынь Средней Азии, вдохновляет героя на научный подвиг. Ефремов говорит нам: раньше мужчины ради любви женщины сражались на турнирах, теперь им тоже приходится сражаться, но не друг с другом, а с мраком нашего незнания. Воинские подвиги должны уступить место подвигам научным! А женщина будет способна оценить такой подвиг и достойно вознаградить героя.

«Тень Минувшего» — увлекательное повествование о работе палеонтолога Никитина, имеющее огромное образовательное значение. Ефремов в деталях описывает среднеазиатские местонахождения, обработку костей в полевых условиях, трудности, с которыми сталкиваются даже хорошо организованные экспедиции, и даже монтировку готовых скелетов в залах музея.

На орбиту научной фантастики этот рассказ выводит дерзкая идея, в своей обоснованности звучащая как научная гипотеза: слои горных пород, образованных в древнейшие времена, могут хранить в себе отпечатки прошлого, подобные фотографическим изображениям, возникшим в определённых условиях.

Первая встреча с видением гигантского динозавра потрясла людей, разрушила «все установленные образованием и жизненным опытом представления». Учёные к докладу палеонтолога о необычайном явлении отнеслись скептически, и тогда Никитин начал собственные исследования, привлекая данные самых разных наук.

В этом было одно из самых ценных обобщений Ефремова, продолжающее максиму Вернадского «построение исследования не по наукам, а по проблемам»: важнейшие открытия современности делаются на стыке научных дисциплин.

Несколько лет Никитин посвящает решению задачи, тратя на неё все силы. К этому подталкивал его и образ Мириам. «Человеческий ум не мог опустить свои мощные крылья перед непостижимым!» И вот разгадка удивительного найдена.

В финале рассказа звучит тема долга учёного перед народом: «Вереница знакомых лиц прошла перед мысленным взором учёного. Вот они, горняки, рабочие каменоломен, колхозники, охотники. Все они доверчиво и бескорыстно, не спрашивая о конечной цели, уважая в нём известного учёного, помогли ему найти и схватить тень минувшего.

Значит, он работал и пользовался их помощью в долг... Да, и теперь этот долг уплачен — вот откуда громадное облегчение!»

Рассказы «Голец Подлунный» и «Алмазная труба» читаются как увлекательные учебники по геологии и природе Сибири.

Рассказы Ефремова, посвящённые труду геологов и палеонтологов, сыграют огромную роль в формировании интереса молодых людей к этим специальностям. На несколько десятилетий геология станет самой популярной у молодёжи специальностью.

Примечания

1. Ахметов С.Ф. Указ. соч. С. 155.

2. Личный архив И.А. Ефремова и Т.И. Ефремовой.

3. Подготовлено В.В. Дубатоловым, прислано Д.Г. Наумовым.

4. Измайлов А. Туманность // Нева. 1990. № 5. — http://www.fandom.ru/about_fan/efremov_4.htm

5. Впоследствии — «Олгой-хорхой».

6. Письмо А.П. Быстрова И.А. Ефремову от 24 ноября 1944 года. — В кн.: Ефремов И.А. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 7. М., 2009. С. 372—374.

7. Письмо А.П. Быстрова И.А. Ефремову от 22 февраля 1945 года. — В кн.: Ефремов И.А. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 7. М., 2009. С. 384.

8. В 1945 году рассказ публиковался под названием «Тени Минувшего».

9. А.И. Ефремов считает, что прообразом Веры Борисовны стала Елена Дометьевна Конжукова.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

На правах рекламы:

10minut.info