«Капли жизни»

«Легенда о Таис» захватывала всё глубже. Разворачивались, оживали перед глазами страницы древней истории, как когда-то оживали картины полёта «Тантры». Мир, окружающий Таис, приобретал объём, цвет, запах и вкус, насыщался идеями и чувствами. Осенью 1969 года Ефремова особенно захватили изыскания по древним религиям. В учении орфиков, в верхнеегипетском культе жён Иеговы, в образах трёхликой Гекаты было столько сложного, разнообразного и захватывающе интересного, что трудно было переключаться, обращаясь к текущим делам.

И вновь, как прежде, то, что представлялось писателю маленькой повестью, превращалось в масштабное полотно, воссоздающее жизнь древности во всей её полноте.

Ефремов двигался во времени, а его книги продолжали двигаться по миру. Переводчик Н. Иида сообщал, что он без сокращений перевёл на японский язык «Звёздные корабли», написанные полтора десятка лет назад, и «Туманность Андромеды» и они уже поступили в продажу. Ефремов, окунаясь в светлые воды юности, в письмах рассказывал Ииде о своём единственном посещении Японии в 1925 году, просил прислать альбомы с видами этой чудесной страны. Переводчик и друг поспешил выполнить просьбу.

Иван Антонович глубоко и искренне радовался тем дарам, которые преподносила ему жизнь — здесь и сейчас. Ценнейшие из них — творчество и общение. Это помогало преодолевать болезни, переживать сложности с публикацией «Часа Быка». Он обладал чувством юмора, в котором не было иссушающего сарказма. Однажды Ефремовы отдыхали в дачном посёлке при деревне Грязно Ленинградской области у профессора Юрия Петровича Маслаковца. Здесь же жили учёные Бышовец, Маховец и Крепс. Ефремова это сочетание фамилий неизменно приводило в шутливое расположение духа. «Вам бы сюда ещё Пружинера», — смеялся он.

Как-то Таисия Иосифовна вышла на веранду. На ступеньках сидели два профессора и серьёзно обсуждали какой-то вопрос. Иван Антонович сосредоточенно чертил схему веточкой. Женщина прислушалась и долго не могла прийти в себя: учёные вынашивали план мести агрессивному петуху. Петух был какой-то редкой породы, и Юрий Петрович, привыкший к послушанию охотничьих собак, не на шутку обиделся: как посмел он клевать своего хозяина! Было решено взять чучело глухаря, добытого на охоте, и ночью, разобрав крышу курятника, на верёвочке спустить чучело аккурат перед петухом. Узрев столь грозного доминирующего самца, петух должен был, по гипотезе профессоров, навсегда прекратить клеваться, получив на всю жизнь экзистенциальный шок и став заикой. Тася хохотала от души.

Иван Антонович был человеком, умеющим создавать удобства и продумывать мелочи быта. На даче вдовы Ферсмана, в гараже, он увидел банки из-под растворимого кофе с гвоздями. Банки были закрыты, из-под каждой крышки свисало на ниточках по одному гвоздю — чтобы не открывать банки в поисках гвоздей нужного размера. Это приспособление совершенно сразило Ефремова. Он и сам был внимателен к мелочам, но это — высший пилотаж.

А.М. Григорьев, переводчик, принятый у Ефремовых как свой человек, вспоминал: «Никогда не забуду одной нашей встречи в конце 60-х годов. Это было летом. Мы сидели в крохотной кухоньке и пили чай. Отпив чаю, мы почему-то затронули вопросы кулинарии (наверное, потому что с продуктами тогда было не ахти. Всё надо было доставать, иногда выстаивая долгие очереди). Тасенька раздумывала, что готовить на обед, и принесла поваренную книгу, о которой в те годы ходили только слухи. Это была книга Молоховец "Советы молодым хозяйкам". Она начала зачитывать вслух отрывки из книги. Услышав слова "Если вам нечем угостить..." и так далее (продолжение всем известно1), мы с Иваном Антоновичем начали хохотать. Остановить нас было невозможно. Каждый новый совет вызывал новые приступы хохота. А когда мы дошли до изготовления экономичных напитков бочками, пришлось чтение прекратить, иначе Ивану Антоновичу могло стать плохо с сердцем»2.

Ефремова часто просили о помощи, причём иногда в самых неожиданных ситуациях. Однажды он учил знакомую женщину... рожать! Предыстория этого была драматической: одна знакомая, редактор, съев некачественной колбасы, заболела ботулизмом. Диагноз поставили поздно, когда нашёлся врач, сталкивавшийся с этой формой заболевания только в Западном Китае. Лечение оказалось крайне тяжёлым, организм был истощён. Тем не менее после выздоровления молодая женщина забеременела и, опасаясь за ребёнка и боясь родов, впала в депрессию. В этом состоянии и пришла она к доктору биологических наук Ефремову. Иван Антонович объяснил ей, как протекают роды, какой будет последовательность мышечных сокращений и сопутствующие им психические состояния, а затем составил индивидуальный комплекс профилактических упражнений. Теория была успешно проверена практикой, родилась здоровая девочка...

Накануне 1970 года Ефремов вновь обратился к индийским предсказаниям. 1970, 1971 и 1972 годы ожидались плохими, особенно последний. Затем начнётся постепенный подъём с пиком благополучия в 1977 году. Пережить бы тяжёлый период...

Летом 1970 года, после получения из типографии «Часа Быка», Ивану Антоновичу не удалось уехать на дачу. На июль в Ленинграде было запланировано крупнейшее мероприятие — Международный анатомический конгресс. Такие конгрессы проводятся раз в пять лет, заявленная их цель — уточнение анатомической номенклатуры, но подлинное значение — в свободном общении учёных разных стран. В СССР собирались приехать около 2700 учёных из пятидесяти семи стран, в их числе — американский профессор А.Ш. Ромер, общепризнанный корифей палеонтологии позвоночных, который обязательно хотел повидаться с Иваном Антоновичем. От Ленинграда до Москвы — всего-то ночь пути! Но у Ромера было разрешение только на посещение Ленинграда, и о приезде его в Москву пришлось хлопотать особо. Э.К. Олсон, давний друг Ефремова, тоже собрался с женой в СССР в качестве туриста. Главной целью поездки, о которой он мечтал два года, была встреча с Ефремовым.

Оба гостя посетили Палеонтологический институт, днём осматривали коллекции музея, но вечерний приём был негласно перенесён в квартиру Ефремова.

Иван Антонович и Таисия Иосифовна в это время отдыхали в «Узком». Они хотели организовать обед в честь гостей прямо здесь — подобные приёмы практиковались в этом дорогом академическом санатории. Но на этот раз администрация почему-то запретила проводить такую встречу, и Ефремовы срочно вернулись в Москву.

Угощать американцев в условиях тотального дефицита продуктов и не ударить в грязь лицом — дело хлопотное и материально обременительное. Ефремов, уже больше десяти лет не считавшийся работником ПИНа, принял на себя бремя научного представительства. Тася принялась хлопотать об обеде, помня о кулинарных предпочтениях гостей. Купила на рынке парной телятины, свежих овощей и фруктов. С кухни доносились аппетитнейшие запахи — готовила она превосходно.

Иван Антонович не раз со смехом вспоминал, как в прошлый приезд Олсона они вместе обедали у Орлова. Затем с Олсоном вернулись домой, в Спасоглинищевский переулок, — голодные, и Иван Антонович с надеждой спросил:

— Поесть что-нибудь есть?

Гости с жёнами — Ромер с Руфью и Олсон с Лейлой — приехали почти одновременно. На груди у Ромера красовался значок со схематичным золотым изображением земного шара на тёмно-синей эмали, с цифрами «IX» и «1970» и названием конгресса на латинском языке. Слева, колонкой — слово «Ленинград» по-русски и латинскими буквами, справа — памятник Ленину на трибуне. Ленин-то вроде не имел отношения к анатомии, но тут уж так совпало: в год столетия вождя всё имело ленинскую атрибутику.

При тройственной встрече докторов наук присутствовал и один без пяти минут доктор — Пётр Константинович Чудинов.

На лицах гостей ощущалось довольство, которое возникает от спокойного, устойчивого существования. Ефремов же ощущал, что в его жизни многое держится на честном слове, в том числе материальное благополучие. Но достойно принять гостей — святое дело.

Беседа шла на английском языке. Ромер, внимательно присматривавшийся к своему знаменитому коллеге, спросил:

— Почему вы не бываете на зарубежных конгрессах?

— А вы как думаете? — отбил вопрос Иван Антонович.

Руфь стала цеплять Ивана Антоновича темой дискриминации евреев в СССР, о которой трубила антисоветская пропаганда. Ефремов ответил с усмешкой, что в их академическом доме он, русский, живёт на втором этаже, под ним, на первом этаже, в точно такой же квартире — русские, а на третьем — еврейская семья. Чуть выше, в их же подъезде, в четырёхкомнатной квартире — евреи.

Руфь продолжала твердить своё, и тогда Иван Антонович привёл её на кухню — с окном, выходившим во двор, где были припаркованы машины.

— Вот машины — видите, на них ездят и русские, и евреи, и все машины одинаковые.

Олсон, неплохо знавший русский язык и даже одолевший русский текст «Дороги ветров» с его образностью и речевым богатством, много шутил, Иван Антонович не отставал. Обстановка была самой непринуждённой. Прощаясь, Ромер, немного прищурившись, сказал:

— Теперь я понимаю, почему вы не бываете за границей. Вы слишком... неручной.

После отъезда американцев Иван Антонович чувствовал желание уединиться. Он осознавал, что устаёт теперь от психологической нагрузки гораздо больше, чем прежде. Хотелось вернуть рождающейся книге потерянное в хлопотах время. Не хватало сил на исполнение всех задуманных планов, и оттого в минуты тишины подкрадывалась печаль, и так ценны были часы, когда легко работалось.

Продолжали уходить из жизни друзья и коллеги. Умер антрополог Михаил Михайлович Герасимов, ушёл из жизни палеоихтиолог Дмитрий Владимирович Обручев, знакомый Ивану Антоновичу с первого дня работы в Геологическом музее.

А.Ф. Бритиков метко характеризовал время: «Волна общественного оживления пошла на убыль, и только цены на коньячно-водочные изделия да на нейлоновые сорочки напоминают, какую мышь родила гора Реформации...»3

То российское, что с юности было дорого и мило, исчезало, оставаясь почти на грани небытия. Привычное заменялось иным, может быть, и лучшим, но чужим и жёстким. Это тревожило, заставляло ценить каждую каплю жизни. Например, вот эти золотые берёзовые аллеи «Узкого», куда удалось поехать в сентябре, после загруженного делами лета.

В октябре человеческий вал вновь повалил в квартиру Ефремовых. Все попытки сократить количество посещений помогали мало, и работа над эллинской повестью вновь застопорилась. Задержка вызывала раздражение, предчувствие чего-то липкого, гадкого обволокло сознание.

В ноябре случилось непредвиденное: центральная пресса устроила настоящий погром журнала «Молодая гвардия», органа Центрального комитета комсомола — якобы за антиленинскую, русско-шовинистическую линию. Журнал, первым публиковавший произведения Ефремова, оказался на грани уничтожения. Угроза нависла и над выпускавшим его издательством «Молодая гвардия», с которым Ефремов тоже был тесно связан. Он переживал, обсуждая положение со знакомыми редакторами.

В начале декабря 1970 года в ЦК КПСС поступила записка за подписью шефа Комитета госбезопасности Ю.В. Андропова: «В романе "Час Быка" Ефремов под видом критики общественного строя на фантастической планете Торманс по существу клевещет на советскую действительность...»

На записке стояла резолюция «серого кардинала», главного идеолога партии М.А. Суслова.

12 декабря состоялось специальное заседание Секретариата ЦК, постановившее запретить роман, изъять его из библиотек и магазинов.

Взволнованный Ефремов по просьбе директора издательства «Молодая гвардия» обратился к Петру Ниловичу Демичеву, секретарю ЦК КПСС.

Таисия Иосифовна рассказывала: «В 1970 году "Час Быка" вышел отдельной книгой в издательстве "Молодая гвардия". И какие-то тучи нависли, предгрозовые. Было ощущение, что вот-вот разразится. Тогдашний директор издательства пришёл к Ивану Антоновичу и попросил как-то помочь. Иван Антонович написал письмо Петру Нилычу Демичеву, министру культуры. Он писал, что работает уже много лет, но не знает отношения правительства к его творчеству. Довольно скоро последовал ответ: однажды на машине к нам приехал один из редакторов издательства и сказал, что Ивана Антоновича ждёт Демичев, что эту машину за ним прислали из ЦК, что надо вставать и ехать.

Иван Антонович в то время был уже очень болен и принимал такое лекарство, после которого ему необходимо было лежать. Я и сказала: мы ничего не можем поделать. Он и не поехал, но просил на будущее если присылать машину, то не через издательство, а непосредственно ему и предупредить заранее. Так и получилось позднее — позвонили: за вами вышла машина. Мы поехали. В новое здание ЦК. У ворот Ивана Антоновича пропустили, меня — нет. Я сказала, что буду ждать. Милиционеры предупредили, что здесь стоять нельзя. Ну, а ходить можно? По улице Куйбышева? Можно. Я и ходила. Ходила около двух часов — беседа была длительная. Милиционеры интересовались: почему я так волнуюсь? Потому что у вас порядки такие, — говорю, — свою же машину только до ворот пропускаете, а не к зданию. А у меня муж сердечник, вот и не знаю, если "неотложка" понадобится, пропустите вы её или нет.

В конце концов они ко мне сочувственно стали относиться, и когда я ближе подходила, то жестами показывали: нет, мол, не идёт ещё... Потом вижу — появляется Иван Антонович и уже издали показывает мне большой палец. Значит, всё в порядке!

Беседой он остался доволен, никак не ожидал, что Пётр Нилыч читал его книги — не так, чтобы референты подготовили список литературы и краткое содержание. Демичев сказал, что облик автора, который представлялся по романам, у него совпал с "оригиналом". Разговор шёл и о "Часе Быка". Пётр Нилыч говорил, что эту книгу надо издавать миллионными тиражами. Только нужно сделать кое-какие правки, чтобы не было ненужных аналогий: вот у вас на Тормансе правление коллегиальное, Совет Четырёх, а надо бы подчеркнуть единовластие Чойо Чагаса. Ну и разные другие поправки...

Это уж не знаю, что кому пригрезилось. Иван Антонович выправил текст, но Совет Четырёх так и оставил. После той беседы как-то легче стало, посвободней дышать. И над "Молодой гвардией" тучи рассеялись»4.

Беседа не ограничилась только вопросами литературы. Иван Антонович предложил сделать Красную площадь научным и культурным центром, а ГУМ превратить в музей естественной и социальной истории. Тогда же он высказал ещё одну идею, провидческую силу которой мы ощущаем десятилетия спустя: он предложил построить водопровод и продавать байкальскую воду за границу: в Европе, считал он, через пару десятилетий будет дефицит питьевой воды, которую будут продавать в пластиковых бутылках.

После личной встречи с Демичевым запрет на «Час Быка» сняли, и Ефремов говорил друзьям, что теперь книгу можно вновь смело пропагандировать, нападение отведено самыми высокими инстанциями. «Молодую гвардию» оставили в покое. Однако ощущение липкой паутины осталось.

Перед Новым годом Иван Антонович, рассылавший обычно десятки поздравительных открыток, почувствовал желание отказаться от этой традиции. Что-то невозвратно изменилось, и привычные слова поздравлений уже не несли той энергии, что прежде. Поздравляя с Новым годом, ты веришь, что он, этот год, будет, и будет новым, свежим, принесёт нечто незнаемое, откроет прежде замкнутое. А если этого ощущения нет?

Ефремов, глядя вперёд, видел близкое окончание повести о Таис. Если «Молодая гвардия» примется издавать собрание сочинений, с этим будет много забот и сосредоточиться на новой исторической повести о Древней Руси, повести давно выношенной, но требующей погружения в иную реальность, уже не хватит энергии. Хочется написать популярную палеонтологию, исполнить свой долг перед теми, кто дал ему на всю жизнь заряд любви к науке. Обосновать научно принцип инферно...

2 февраля 1971 года Ефремов писал Дмитревскому: «Я всё это время чувствую себя неважно, мало выхожу, работаю хотя и с удовольствием, но медленно из-за недостаточной энергии и людей, которые прут. Я поклялся, выпивая новогодний бокал, не прочитать ни одной рукописи в 71 году и сократить посещения людей по крайней мере наполовину. Также буду сдавать свои позиции в отношении получения новых книг заграничных по фантастике и выписки журналов. Слишком много стоит это энергии, а сил всё читать не хватает, и получаются ножницы напрасного труда».

Поездка в санаторий в марте кончилась плохо. На десятый день Иван Антонович пережил приступ. Уже дома возникло нарушение мозгового кровообращения с расстройством двигательной функции гортани и языка и потерей кожной чувствительности на всей правой стороне тела. Невропатологи уложили его в постель. Восстановились функции довольно быстро.

Не желая терять ни дня, Иван Антонович, как только стало возможно, начал диктовать жене новые страницы романа и письма. В часы отдыха думал: что означает столь тяжёлый удар? Слишком много людей приходило к нему последний год, слишком многие просили советов, и проходилось-таки что-то советовать. Писал Портнягину: «Я считаю, что получил предупреждение из Шамбалы, чтобы не болтал лишнего, не выдавал себя за мудреца и помнил, что есмь простой советский человек»5.

В начале июня Ефремовы сняли дачу в Подмосковье — в посёлке Новодарьино, станция Перхушково Белорусской железной дороги. Они не искали специально возможности выехать из Москвы. В последние годы они следовали шутливому правилу: «Пусть дорога сама о себе заботится!» Шутили они и в этот раз: «Пусть дача сама о себе заботится!» И — удивительно: дача позаботилась. Вдова академика Леонида Михайловича Сапожникова, медсестра, заботившаяся о нём последние годы жизни, сама предложила им дачу в Новодарьине, которая досталась ей по завещанию мужа.

Странным казалось Ивану Антоновичу и Тасе, что крестьяне, продававшие дачникам молоко и сметану, обносили их дом. Через несколько дней выяснилось, что прежний хозяин дачи страдал психическими расстройствами и местные жители его побаивались.

Начало лета выдалось прохладным, шли дожди, но Иван Антонович радовался возможности жить на чистом воздухе, радовался тишине и спокойной, сосредоточенной работе. Он уже приступил к последней главе эллинского романа — «Афродита Амбологера», что значит Афродита, «отвращающая старость».

...Приглашение Нидерландских королевских авиалиний совершить путешествие в Европу пришло совершенно неожиданно. Всего два дня на сборы — и вот уже Микаэла Денис летит из Найроби в Англию, затем в Москву, а Ефремовы спешат в столицу, чтобы принять у себя всемирно известную ведущую телефильмов, женщину, посвятившую себя восстановлению и сохранению дикой природы Африки.

Приземляясь в Москве, Микаэла вспомнила своего мужа, умершего всего пару месяцев назад. Он так хотел вместе с ней увидеть Россию! Теперь она словно выполняет его желание. День в Москве принёс Микаэле больше открытий, чем сотни книг, которые она могла бы прочитать о стране.

Как красив широкий Ленинский проспект, усаженный деревьями! Упорную борьбу за сохранение деревьев Микаэле и Арману приходилось вести в Кении. Каждое дерево — драгоценность, она понимает это лучше, чем кто-либо. Поворот — и вот перед Микаэлой кирпичный восьмиэтажный дом, угловой подъезд. Она выпорхнула из машины, невысокая крашеная блондинка в светло-коричневом брючном костюме, которые только входили в моду. У неё в Москве — всего день, удалось получить лишь так называемую «полицейскую визу» для внешнего знакомства с городом, и у Ефремовых она могла пробыть не больше часа.

Вот и профессор Ефремов с женой. Они оба были точь-в-точь такие, как представляла их себе Микаэла, с ними легко, как с друзьями, которых знаешь всю жизнь. Гармония их отношений напомнила о многолетней жизни с Арманом, чьё присутствие незримо ощущалось в общении.

Микаэла говорила: многие часто видят её в тех местах, где её в действительности нет, а однажды они вместе с Арманом отчётливо видели Ефремова рядом с ними, в их саду. «Вы также появляетесь в нескольких местах одновременно?»

Микаэла, подробно расспросив Ефремова о его болезни, тут же провела сеанс лечения путём наложения рук. (Врач через несколько дней отметил, что кардиограмма Ивана Антоновича неожиданно улучшилась.) Микаэла хотела приехать в страну в будущем году, чтобы провести ещё несколько сеансов: она была уверена, что сможет победить болезнь до конца. Без сомнения, она обладала большими экстрасенсорными способностями. Рассказывала, как она вместе с женщинами африканских племён участвовала в ритуальных танцах, быстро ловя нужный ритм и впадая в состояние транса.

Эта женщина — сама жизнерадостность, и удивительно было знать, что она в свой приёмный день — субботу — принимала и лечила порой до 130 человек! У неё в доме были устроены кабинет, регистратура, и по субботам дом походил на настоящую клинику. Излечение наложением рук — факт, пока не исследованный академической наукой, тема для фантастических рассказов и научных гипотез, которые мог бы выдвинуть доктор Гирин.

О подобных случаях Ефремов писал в одной из статей: «Лишь малая часть замеченных явлений, фактов, намёков природы разрабатывается методически и планомерно научными исследованиями. Гораздо большее число пока лежит втуне, может быть, храня в себе возможность самых заманчивых взлётов науки. Привлечение внимания к этим или ещё не использованным, или забытым возможностям — одна из наиболее серьёзных задач научно-фантастической литературы»6.

Ефремов и Микаэла договорились о дне и часе заочного сеанса: в одно время он и она будут направлять мысли друг к другу. Эффект необычного лечения действительно был ощутимым, хотя и непродолжительным. Может быть, если бы Микаэле удалось приехать в СССР хотя бы на несколько дней...

Как жаль, что в Советском Союзе не знали фильмов Армана и Микаэлы Денис! Лишь однажды в передаче «В мире животных» показали небольшой отрывок.

Ивану Антоновичу так хотелось сделать Микаэле приятный подарок! Вместе с полным признания письмом Ефремовы послали ей пластинки с музыкой Чайковского, которые она полюбила слушать в саду, за чайным столом, возле пруда с золотыми рыбками и лилиями, обрамлённого деревьями с кормушками для птиц.

Иван Антонович с Тасей вернулись на дачу.

Они недолго оставались одни.

Иван Антонович уже давно искал хорошего художника: он мечтал о портрете Таси, которая была одним из прототипов Симы, Серафимы Металиной в «Лезвии бритвы». И вот Александра Алексеевна Юферова7 посоветовала Ефремову поговорить о портрете с Алтаевым, которого звали Серафимом. Редкое имя, особенно в советское время. Какие удивительные совпадения, да не одно, а сразу два: первый настоящий художник, которого встретил Ефремов, был Григорий Иванович Чорос-Гуркин — алтаец.

Серафиму Петровичу было 40 лет. Зрелый мастер и чуткий педагог, он понимал, что важно расположить к себе модель.

Таисия Иосифовна запротестовала против своего портрета: она требовала написать портрет Ефремова. И Серафим Петрович начал работу. Беседуя в свободное время с Мастером, он стремился понять душу Ивана Антоновича, вникнуть в его мир, часто вспоминал мысли, высказанные в романах, известных всем образованным людям страны. Нарисовал выразительный карандашный портрет в профиль8.

После ряда набросков пришла идея для большого полотна: писатель в светлом летнем костюме на фоне звёздного неба — и больше ничего: между Мастером и звёздами нет посредников.

Ефремов послушно позировал, прислушивался к просьбам художника. Вглядываясь в черты лица Серафима Петровича, в его точные, лаконичные движения, он думал, что художник мог бы стать героем его рассказа. За его спиной, незримые, но ощущаемые явно, стояли поколения казаков — смельчаков, первопроходцев. Пращур Серафима Петровича, что входил в ватагу Ермака, видимо, неспроста носил уникальную фамилию — Алтаев. Может быть, его отец совершил трудный поход и достиг невиданных ранее мест. От самого Ермака Алтаев получил наказ: собирать в кисет семена деревьев, плоды которых понравятся. Почему именно Алтаев получил такой наказ? Может, отличался он особой сметкой, наблюдательностью и терпением, чтобы дождаться, когда семена созреют.

Когда Иван Грозный простил Ермака и подарил ему шубу со своего плеча, часть казаков осталась в Сибири, а часть вернулась домой, на Дон. Вернувшиеся высаживали в родную землю семена. Так повелось с тех пор, что и в XIX веке, возвратившись из Франции, казаки заботливо ухаживали за лозами привезённого из тёплой Европы винограда, приручая его, приучая к своей земле. Казаки сочетали в себе несоединимые, казалось бы, черты — отважных воинов, тонких наблюдателей-натуралистов и терпеливых земледельцев. Одна из этих черт — наблюдательность — ярко проявилась в потомке, превратив его в художника.

Портрет действительно получился удачным и понравился Ивану Антоновичу. Он вновь вернулся к желанию запечатлеть на полотне жену, и Алтаев остался в Новодарьине, чтобы написать портрет Таисии Иосифовны.

Работа не клеилась.

— При Иване Антоновиче вы одна, а без него — другая, — сетовал Серафим Петрович.

И действительно: при Иване Антоновиче лицо жены начинало светиться удивительным светом.

Готовая картина не понравилась Тасе. Она показалась сама себе похожей на райкомовскую тётку.

И тогда художник решил создать парный портрет9.

Под густыми ветвями старого дуба — узкий стол, накрытый белой скатертью. Слева видна ваза — простой глиняный горшочек с букетом синих (любимый цвет Ефремова) колокольчиков. Справа, в плетёном кресле, боком к зрителю, в светлом костюме и белой рубашке сидит Иван Антонович. Левая рука свободно лежит на подлокотнике кресла, в правой он держит, немного отстранив от себя, лист бумаги. Голубые глаза его устремлены на бумагу, он только что закончил читать вслух новые страницы эллинского романа, главная героиня которого — гетера с именем его жены — Таис. Сосредоточенное, светлое лицо его вдохновенно и строго.

Между фигурой Ефремова и листом бумаги, лицом к зрителю — Таисия Иосифовна в тёмно-голубом платье. Она опёрлась локтями на стол, свела запястья и положила подбородок на ладони. Короткие тёмные волосы зачёсаны набок. В огромных тёмных глазах, смотрящих вроде бы на зрителя, но устремлённых вглубь души, — мечта, разбуженная фантазией, и тревога за любимого.

За её спиной угадывается поляна, поросшая жёлтыми цветами — золотое свечение, энергия жизни, которую она дарит мужу.

Рассматривая готовую работу, Иван Антонович, довольный, произнёс:

— Вишь, Тасенька, какой у нас художник оказался. А мы хотели Глазунову заказать свой портрет. Зачем?

Через несколько лет Даша, внучка Ефремова, начала заниматься в студии Серафима Петровича и стала профессиональным художником...

Пребывание на даче пошло на пользу. Стенокардия утихла, и удалось много писать: новый роман был закончен. Из «Каллиройи», короткого рассказа 1940-х годов, из простой «Легенды о Таис» он превратился в широкое полотно (17 глав, предисловие, эпилог), и название ему потребовалось соответствующее — «Таис Афинская».

В город Ефремовы вернулись в конце сентября. Окончательная правка романа, чистовая перепечатка — и уже журнал «Молодая гвардия» алкает публикации.

В декабре закончили вставки и последние исправления. Рукопись читали С.Г. Жемайтис, для которого эротика всегда была камнем преткновения, и затем В.Н. Ганичев, директор издательства «Молодая гвардия». Ефремов обратился к Валерию Николаевичу с письмом:

«Я написал новый роман "Таис Афинская" — исторический, не по профилю научной фантастики, в каком я в последнее время выступал в Вашем издательстве. Я бы очень просил Вас лично познакомиться с этим романом, потому что он (как обычно бывает у меня) преследует несколько иные цели, чем уже публиковавшиеся исторические или историко-приключенческие романы. Одной из наиболее "опасных" для наших привычек чертой романа является налёт эротики, зачастую встречаемой враждебно критиканствующими товарищами.

Я, однако, убеждён, что противопоставить напору зарубежной "сексуальной революции" и, попросту, порнографии, мы можем только чистую физическую любовь и книги, подобные "Суламифи" Куприна, а не ханжеские запреты, которые всё равно ничему не помогут, как не помогли в своё время запреты Фрейда, вместо литературно-художественной борьбы с фрейдистским нигилизмом. Поэтому я попытался в своём новом романе показать религиозные корни сексуальных запретов и суеверий, приведшие, в конце концов, к сексуальному безобразию настоящего времени, едва только ослабли путы христианства. Как это у меня получилось — судите сами. На мой взгляд, эротическое напряжение романа минимально, однако, возможно, широкий читатель (а особенно — критик), окажется к этому непривычен»10.

Ефремов решил, что убирать эротические сцены не позволит: если роман не придётся ко двору, то пусть лучше полежит. В итоге много важных фрагментов было убрано — роман издавался, когда Ивана Антоновича уже не было...

Во второй половине февраля заболела Таисия Иосифовна — сильный грипп. Иван Антонович знал, что для него любое заболевание сейчас будет губительно. За Тасей ухаживала её племянница Слава.

Приближался 1972 год — високосный, год наинизшего спада. 1971-й унёс дорогих людей — умерла сестра Ефремова Надежда, жившая на родине, в Вырице; умер профессор Одесского университета и старый друг Иван Иванович Пузанов; ушёл из жизни главный раскопщик Монгольской экспедиции, изобретательный реставратор, неутомимый Ян Мартынович Эглон.

В январе Ефремов заболел. Вестником помощи и защиты стал неожиданный подарок от Павла Фёдоровича Беликова: он прислал полученные из Америки репродукции картин Н.К. Рериха, среди которых были «Сергий Радонежский» и «Капли жизни». Порадовала Ивана Антоновича весть, что книга о Рерихе в серии «Жизнь замечательных людей» скоро должна выйти из печати.

Положение с публикацией «Таис» долго оставалось неопределённым. Редакторы «Молодой гвардии» перекатывали роман, как горячую картошку: и вкусно, и горячо, — и всё же решились: напечатать его в журнале во втором полугодии 1972 года. Когда выйдет книга — неизвестно.

Обещали объявить подписку на собрание сочинений Ефремова, которое будет выходить в 1973—1975 годах, по два тома в год.

В апрельском номере журнала «Нева» появилась новая статья Брандиса и Дмитревского. Ясность анализа и отточенные формулировки — два биографа в концентрированном виде обобщали своё отношение к творчеству Ефремова. Позже эта статья вошла в собрание сочинений писателя.

Ленинградские друзья ждали, что Ефремов пришлёт им рукопись романа «Таис Афинская». Но на руках у Ивана Антоновича не было ни одного экземпляра. Даже свой собственный ему пришлось отдать — негласному покровителю и одновременно личному цензору Петру Нилычу Демичеву. Уже второй его роман читал лично секретарь Центрального комитета партии. Это отношение Демичева к Ефремову вызывало у писателя смешанные чувства. Полудетская надежда на разумность власти не заслоняла ясного ви́дения мира; Ефремов хорошо помнил, кто был личным цензором Пушкина в последние годы жизни поэта. Двойная цензура — царская и чиновничья — душила Пушкина. Душным кольцом смыкалась она и вокруг Ефремова.

Примечания

1. Варианты продолжения: «...пошлите кухарку в погреб, и пусть ей выдадут...», «...спуститесь в подвал и возьмите свиной окорок», «...возьмите жареную индейку» и т. д.

2. Григорьев А.М. Иван Ефремов — учёный, писатель, наставник. — В кн.: Ефремов И.А. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 2. М., 2009. С. 504—505.

3. Из письма А.Ф. Бритикова И.А. Ефремову от 13 июля 1970 года.

4. Измайлов А. Туманность. — http://modernlib.ru/books/izmaylov_andrey/tumannost/read_1

5. Из письма И.А. Ефремова Г.К. Портнягину от 27 апреля 1971 года.

6. Ефремов И.А. Наука и научная фантастика. — В кн.: Ефремов И.А. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 7. М., 2009. С. 240—241.

7. А.А. Юферова — искусствовед, автор работ о Н.К. Рерихе.

8. Этот карандашный портрет хранится в Государственном историческом музее.

9. По сообщению Т.И. Ефремовой, в девяностых годах XX века С.П. Алтаев продал парный портрет в частную коллекцию в Гонконге.

10. Из письма И.А. Ефремова В.Н. Ганичеву от 14 декабря 1971 года.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

На правах рекламы:

https://tuvaonline.ru/gde-kupit-kartinu-maslom.dhtml